Лунинец ONLINE

Украденная юность (воспоминания ветерана Великой Отечественной войны Евгения Парфёновича Старовойтова)

«Лето 1940 года проходило быстро. Средней школы поблизости не было, и мы после семи классов поступали в техникумы. Меня больше всего влёк педагогический техникум. Но отец сказал: «Поступай в медицинский, хоть самого себя будешь знать. Передо мной открылась новая жизнь – город, студенты! Как-то после занятий, присев у окна своей комнаты на верхнем этаже общежития, стал рассматривать город. Мыслями перенёсся в деревню – там прошло моё детство…

Сразу после рождения – пожар! Мать разложила в камине огонь и вышла в чулан сеять муку. Уголёк упал на кучу стружек. Загорелись пелёнки над камином, а затем и «калыска» со мной. Закричала кошка, мать услышала и выхватила меня из огня. Таким было первое ощущение окружающего меня мира. Таким оно и продолжалось. Весной 28-го года через меня переехал воз…»

«17 июня 41-го года начался приступ аппендицита. Корчился всю ночь! Утром вызвали врача. «Острый гнойный». Друзья проводили меня на «скорую». Я заплакал. Не потому, что от аппендицита умерла троюродная сестра, а от того, что пропущу драгоценное время перед экзаменами.

- Операцию надо делать, - сказал хирург и спросил моё согласие. Я расписался в тетради. Мальчики-практиканты робко привязали меня к столу. Общий наркоз мне был противопоказан, я мог не проснуться. Но, скорее, мог не выдержать и болевого шока. И студент сказал, поднеся наркоз к носу: «Считай!» Операция продолжалась, и было трудно считать.

22 июня. Врач и сестра делали обход. Кто-то вошёл и тихо сказал: «Война!» В глубине души зародилась тревога за нашу учёбу и юность…»

«Дома проводили отца в армию. Я стал ходить в колхоз. По вечерам наблюдали зарево горящего Гомеля: евреи жгли свои дома. Днём рыли окопы и провожали отступающих красноармейцев, подносили им воду, молоко, хлеб.

Заняв деревню, немцы стали требовать и ловить кур, варить их, жарить.

- Да переведите вы, что они хотят! Вы же учили немецкий! – суетилась мать.

Наевшись, немцы стали показывать фотографии семей, журналы. Поражала их роскошь: чемоданы, богатые туалетные принадлежности. Образованные, справные, красивые, никак не похожие на тех немцев, которые описывались в учебниках и рисовались на плакатах со свастикой на рукаве. Люди как люди. Немецкие мальчики, как и наши, отправленные на войну убивать…»

«Ноябрь 41-го года. Кто-то передал, что отец в лагере военнопленных. Мать пошла в город. Вели колонну арестантов на работу. Мать еле узнала отца и упала в обморок. Конвоир помог ей подняться, но поговорить с мужем не разрешил. В лагере свирепствовал тиф, голод и холод. Умирало по 150 человек в сутки. Я видел, как сами пленные увозили на тачке своих мёртвых товарищей в общую могилу. В ход пошли яйца, мёд, масло. И отца выпустили. Двоюродный племянник постриг его. Вши так и трещали в машинке. Они были в бороде, усах, на бровях».

«1 марта мы увидели итальянцев. Они расквартировались в деревне. В нашей хате поместились шесть человек, спали на полу на соломе. С немцами они не дружили, спорили и своё оружие продавали партизанам. Итальянцы – интересный народ. Весёлый, темпераментный, комичный. Они любили жареных лягушек и картофельное пюре. Нас угощали макаронами. В погоне за романтикой я решил поехать с ними в Италию и стать русским разведчиком. Выучил несколько сот слов и мог разговаривать по-итальянски, помог и латинский язык. Но вместо Италии пан Гальман отправил меня и четверых моих друзей в Гомель в концлагерь.»

«Домашние продукты быстро закончились, и мы голодали. Решили бежать, и удачный момент подвернулся. На 1-е мая стали бомбить город. Стал рваться склад боеприпасов. Высоким огненным столбом взлетали целые штабеля бомб и снарядов. Я даже взобрался на сосну, чтобы посмотреть на невиданное зрелище. Стали бомбить и город, мы побежали в барак, попадали на пол. Рядом упала бомба, и барак стал рушиться.

- Бежим! – крикнул я, боясь завала.

Охраны на проходной не было, и мы уже бежали по знакомой улице…»

«После освобождения деревни отец снова ушёл на фронт. Молодёжь призывалась через военкомат. Под звуки марша мы покидали разрушенный город, долго озираясь на трубу спичечной фабрики. Через два дня влились в 48-ую армию. Меня определили в 170-ую Таганрогскую дивизию, 422 полк.

27 января пошли на сближение с передовой. И вдруг мина, и прямо в котёл. Повара обдало горячим супом, лошадь убило. Заняв своё место, стали окапываться. Но не успели ещё зарыться в землю, как приказ – наступать. Бесшумно пошли вперёд. При освещении падали в снег и выжидали. Страха я не чувствовал, наоборот, засыпая, пренебрегал им. А причина тому – две бессонные ночи и работа лопаткой…»

«Отдыхали прямо на снегу, уткнувшись головою или ногами в тлеющий костёр. Половина шинелей под бок, половина наверху. Поворачивались под команду, хочешь – не хочешь. Проснёшься, бывало, от огня или холода и видишь: то подошва сгорела, то шапка дымится. Хорошо, что не голодали: каши с салом было вдоволь…»

«…пробежал несколько метров, и меня, словно бревном, огрело по плечу. Огонь по нам усилился. «Добьют!» - только и мелькало в мыслях. Перебежал в окопчик. На бруствере рвались мины, и осколки сыпались на меня. Болело плечо и лопатка. Старался прижиматься к стенке, чтобы не потерять много крови. Подготовил гранату, на случай контратаки немцев. Стало тише, подбежал санитар. Мы с трудом сбросили рукав, и выяснилось: пуля пробила плечо и застряла где-то у лопатки. По дороге в санроту я ещё несколько раз падал: обстрел всё продолжался».

«В госпитале много читал, записывал песни, которые пели раньше. Некоторые были без рук и ног, они не писали правду о себе, не хотели такими возвращаться домой. Как они хотели играть и танцевать! Но сейчас они только пели. И трудно было удержаться от слёз. Я не курил, но самокрутки с махоркой умел свёртывать. Ведь просили.

Окончание следует.